?

Log in

No account? Create an account

Entries by category: кино

Эмма Виклунд

Официально и со всей ответственностью заявляю, что Скарлетт Йоханссон больше не является Женщиной Моей Мечты. Буквально на днях это место в моем сердце заняла шведская актриса Эмма Виклунд-Шёберг.



В России она если и известна кому-то, то только как исполнительница роли полицейской Петры в фильмах Люка Бессона "Такси".



Ее фильмография вообще невелика, большую часть жизни она была фотомоделью. В Швеции они ведет свою телепередачу, и это все, конечно, неизвестно, не переведено...



А я с какого-то перепугу решил пересмотреть "Такси" и "Такси-2" и обнаружил, что это таки неплохое кино, и я нашел там много классных, безумно-тарантиновских каких-то сцен. В частности, пару сцен с Эммой.
Ее похищают ниндзя, когда она сидит в туалете. Ниндзя спускаются с потолка, и, так как они ниндзя, то все происходит ВНЕЗАПНО и бесшумно: туфли Петры остаются стоять на полу, спустя пару секунд на них падают ее трусы.



В конце фильма она вступает в рукопашный бой с ниндзя. Петра в юбке по колено, и, когда она начинает прыгать через голову и махать ногами, то я, не в силах забыть эпизод похищения, обнаруживаю, что таки да — она — то есть дублер-каратист — таки без трусов, да, и на ничтожную долю секунды ВСЁ ВИДНО. И проникся я глубоким уважением к создателям фильма, которые не погрешили против сюжетной достоверности — где она трусы-то вам возьмет, сидя в плену у ниндзя — в угоду ханжеской морали. Была без трусов — за что купили, за то и продаем; получите, распишитесь.



Хотя, с другой стороны, это известнейший фильм, кинотеатры, сборы, дети, попкорн, добропорядочные семейства из Оклахомы: мама, папа, я, не чавкай, Тед. Но там реально ниче не видно, если не приглядываться, как приглядывался я! Может, именно на таких зрителей, как я, внимательных и неравнодушных, рассчитывали создатели, оставляя эту фигу в кармане?




Энтомологическая образность в эссе Саши Соколова «Тревожная куколка»


Александр Генис, рассуждая о феномене Саши Соколова в своем эссе «Горизонт свободы» (из цикла «Беседы о новой словесности»), писал: «Бунт соколовского героя, классический мотив романа взросления, разворачивается в «школе для дураков», ставшей символом общего, универсального, застывшего в законченных образах мира. Против такой школы и против такого мира восстает герой. Мечтая о свободе, он пытается сбежать — на природу, на дачу, в «страну вечных каникул», вырваться не только из школы, но и из самой истории, которая тащит его не туда, куда ему надо, а туда, куда надо всем.»
И чуть дальше: «В своем первом и лучшем романе Соколов описал начало начал — инициацию героя, приобщение его к миру взрослых, мучительный процесс открытия первооснов жизни — любви и смерти.»

Из этого образцового эссе, от изразцов этой печки уже можно начать танцевать, и первое па будет признательным читательским показанием. Положа руку на том Александра Гениса, сообщаю: я в эссе Саши Соколова «Тревожная куколка» не понял ничего. Оно написано не по-русски. Точнее, по-нерусски. Как церковнославянская молитва, состоящая большей частью из русских букв и часто — из знакомых слов, эссе Соколова дразнит своей принципиальной непонятностью, влечет и раздражает неуловимостью и неумолимостью: поезд смысла пущен под откос, его нельзя ни переубедить, ни остановить силой, и должен бы он уже разбиться, но нет, все едет — страшный, легкий.

Странно, конечно, заявлять «не понимаю», приступая к разбору; но если сделать из ошибки восприятия стратегию понимания, то будет, по крайней мере, интересно. Гость Москвы, не понимая назначения милиции, прежде всего почувствует ее жестокость — и будет глубоким интерпретатором. Побудем немного безъязыким бесправным гостем в прозе Соколова. Выпросим обрезков шаурмы и сядем тут же на корточки — пусть он сам подойдет к нам и спросит, чего надо.

Первое предложение «Тревожной куколки» занимает больше полстраницы. Суперсложный период с россыпью экзотических названий — то ли имен, то ли топонимов из бразильского телесериала (точнее было бы сказать не «россыпь», а «насыпь» — на ней проложены рельсы, по которым несется под откос поезд смысла). Соколовский период прочесть нельзя, потому что в нем ни о чем не говорится. Я испугался этой фразы и соорудил себе краткое содержание, спасшее меня на экзамене логики. Глянув лишь в начало и конец, я прочитал:

«Какая промашка! Вместо того, чтоб родиться, оказываешься неизвестно кем, кем угодно, вернее, не кем иным, как собой.»

Я дернул стоп-кран, и смысл оказалось возможным спасти. Мы были до и будем после, и в связи с этим не таким уж важным оказывается наше пребывание здесь, между. Родиться — значит покинуть околоплодные воды потустороннего курорта и сразу махнуть в звездное молоко с кисельными сгустками планет, грубо говоря, в вечность, в космос. Чтоб два раза не ходить. А «оказаться собой» — значит шлепнуться в тепленькую, противную речушку здешнего земного я. Неприятную затхлость и зубодробительную скуку этого между и передает нагромождение туманностей между началом и концом первой фразы эссе. «Грасиас, грасиас муй буэнос» — ну не сериал ли! Вся наша жизнь — сериал.

Какой-то смысл найден. Приятным его не назовешь, но вдруг это и есть доказательство того, что он не придуман, а вычитан («Вопиюще!» — вон и сам Соколов соглашается. — «Раскрыли!»). Не знаю, правомерно ли такое толкование, но ведь любая интерпретация — преступление против авторской воли в целях самообороны. Оставив меня одного в темном переулке своего эссе, Соколов вынудил меня защищаться от скулящего хаоса текста. Задушим, что ли, Цербера, да и махнем на ту сторону? Из хаоса словаря в космос смысла.

«Ты словно облеплен весь паутиной, запутался в неких липких сплетениях, в некой пряже. Проклятые Парки. Смотрите, как я спеленут, окуклен. Немедленно распустите. Мне оскорбительно. Где же ваше хваленое благородство? И муха ли я?» — дергается арестованный логикой лирический герой. Осознав необходимость стать собой, прежде чем стать ничем, он оказался опутан паутиной причинно-следственных связей, он попал в паучий угол, где царствует мохнатый маньяк: у тебя, говорит, есть свобода воли. Гражданин начальник, вы сначала браслеты сымите, а потом уже по фене ботать будем. В песне «Дорогой паука» группы «Агата Кристи» (Глеб Самойлов) есть строчки:

«Запишу я все на свете,
Все твои блатные речи,
Чтобы ты попала в сети,
Чтобы мы висели вместе».

Случайность и здесь оказывается логичнее того, что преднамеренно: чтобы ты попала в сети. Почему не попал, ведь он, герой, Саша Соколов? Да потому что вот же она висит — куколка! Когда успели подменить? Только что был понятный герой — жертва холодных могучих рук, спеленутый сразу после изгнания из рая, расчисленный, помещенный в колыбель, занесенный в реестр, в красную книгу рекордов, с зеленым пятном на животе и с биркой на ноге — приговоренный к жизни, короче; но вот уже не жертва, а бесценная капсула красоты, куколка, хранящая в своей склизкой утробе и клубок воздушных дорог, которые суждено отмотать бабочке, и бархатный размах крыльев, и таинственный узор на них — бессмысленный, как все прекрасное. Превращение кафкианское, потому что насекомое, и набоковское, потому что чудесное. Мы не смогли его отследить и потому поняли правильно. Сколько не сиди с линейкой возле травы, она все равно вымахает в твой рост именно тогда, когда отвернешься.

Осознанная необходимость жить заставила героя стать поближе к смерти: «Ища побороть депрессию, ты по афишке с постскриптумом: Слабонервных просят не беспокоиться, — трудоустроился в морг. Начав с помощника санитара, выбился в препараторы. В обязанности твои входило бритье клиентов и ассистирование на вскрытиях. Объявить, что вскрытие неэстетично, — значит слукавить, жеманно спрятаться под вуалью литоты.»

Чтобы лучше понять начало собственного существования, хорошо заглянуть в конец чужого. Наилучшей рифмой к самому себе будет антитеза: ты в коконе, спеленут, целен, укрыт, а другой — сплошь разъятая плоть, раздвинутый мир, щель в желанную вечность после, сквозь которую можно кое-что разглядеть, раз не удается вспомнить то, что было до. Снова честно ничего не поймем, то есть применим прямую, дурацкую логику: если в живом тебе затянута в кокон бабочка, то в мертвом другом она освобождается взмахом скальпеля — и вот патологоанатом уже не наемная похоронная плакальщица, а повивальная бабка, не некрофил, а любитель муз.

«…по афишке с постскриптумом» — даже форма рекламы соответствует внутренней логике развития сюжета: в конце объявления, зовущего взглянуть на конец, честно сказано, что зрелище последнего покоя — беспокойно.

«Ты — невольник присущего языка; клиентура — летального безъязычия.» Правильно. Тот, чей язык запал навсегда в холодное синее горло, лишается души, но обретает вечность. К этому и стремится наш герой, сетуя на воплощенность, и в то время как для одного воздух — вещь языка, для другого язык — просто вещь, вязкая, глухая, плотная среда. А воздуха мало. Чтобы вырваться из кокона словаря, воспарить бабочкой в безъязыком синеватом эфире, язык нужно преодолеть, прожить, придумать.

«Сложность прозы Соколова определяется тем, что условием освобождения его героя стало преодоление языка и времени, в которых коренится всякая неволя. «Школа для дураков» построена из времени и языка, и, чтобы обрести свободу, Соколову необходимо избавиться от того, без чего невозможна литература» — пишет в том же эссе Александр Генис. От себя добавим, что «Тревожная куколка» слеплена из языка и отсутствия времени — разница с романом, разумеется, невелика.

Чем, как не отсутствием времени, можно объяснить внезапный тематический прыжок от морга к «дамам», да и другие прыжки? Линейного времени нет, есть лишь набор событий, образов, тем, и их можно располагать так, как захочется (на то оно и эссе, в конце концов — свобода, граничащая с дурным произволом).
Аналогия с языком: система, набор знаков, из которых можно строить речь. Да, и морг, и «дамы», и все что угодно — лишь часть речи. Бери и тасуй; высказывайся, вылупляйся. «Их либе дих, сача по, то амор, — твердили тебе героини грез», — говорили же, что сериал.

Пролистаем пошловатые остроты («Достоевский на исповеди у Фрейда») — очевидные отсылки («имеешь на счастье право») — еще («мотылек рождается для полета») — и дальше конспектом, бегло, любительски, разоблачающе. Потакая Соколову, мы лили патоку его туманного, раздражающего стиля, мы, как вы помните, сидели на корточках, робко глядя снизу вверх и бормоча что-то невразумительное на осколочном, чужом языке. Наш проверяющий расслабился, почувствовал себя всесильным, опустил дубинку жесткого синтаксиса, и тут-то мы и привстанем и подло, по-плебейски вдарим под дых. Сеанс разоблачения смысла.

«Трепешуший и раздвоенный, словно у игуаны, язык. Даже растроенный. Расчетверенный» — не что иное как «и вырвал грешный мой язык». Чтобы вырвать, сначала нужно надрезать, нет? Удобнее ведь будет, частями-то.

«Я — немецкое да и зеркально затранскрибированное английское я. Я — ай» — «Соглядатай», человек, не расстающийся с самим собой. Отворить окно, пожалуй, и произнести небольшую речь. Хотя нет, это из другого романа. Но, впрочем, подходит, потому что тоже про двойников.

Дальше совсем уж постмодернизм: препарированный в скалистом морге Прометей, лишенный печени бог (не увеличена ли она после Довлатова и не атрофирована ли после Венедикта Ерофеева? — спросить бы у Гениса, писавшего и о том, и о другом). В дом Облонских «запросто, без звонка и без запонок, эдаким фармазоном, заезжал покуражиться замечательный русский мечтатель Обломов» — это в некотором смысле «Палисандрия», только для 19-го века. Да здравствует сюрреализм!

В нарастающем по мере приближения к концу эссе и концу всего хаосе уже неважно, что цитировать, чем играть, какими жестами разрывать оболочку. Не имеет значения, Дали или Даль — это все один и тот же преодолеваемый язык, осколки окончаний, грамматика неразличения. «Никуда не годен» — значит способен на все. Диагноз — распад языка, статья — нивелировка действительности; лечение — принятие внутрь личинки, приговор — изгнание из кокона. Не бросайте его в терновый куст! Уйдет ведь, уйдет! Уходит — мимо, мимо, мимо всего. Перечень слов, замаскированных под текст. Речь уже преодолена, язык — почти.

«Потому что в те дни ты раскуклился и воспарил. Но не волшебной набоковской бабочкой, а угрюмым и серым ночным мотылем, окрыленным непреходящей тревогой» — он это думает, что помотал головой, отрицая, и все поверили. Но мы не поверим. Мы знаем, что он имеет в виду, потому что не понимаем.

Не понимая, что «набоковская» бабочка — всего лишь объект строго научного интереса, несчастная тварь с отрезанными русским господином гениталиями, по привычке думая, что она есть олицетворение какой-то сентиментальной художественности, мы сажаем эту живую виньетку на страницу Соколова и думаем, что услужили, удружили, украсили. О как! Васильки и фиалки в строгой ампирной гостиной. Господам будет приятно. Пожалуйте на водку, ваше благородие. В наивной, крепостной своей, филологической убежденности в том, что у двух текстов может быть что-то общее, мы это общее ловим из воздуха и переносим по принципу обманчивой смежности — и оказываемся правы. Бессмысленно, безмозгло парящая бабочка — вот что остается от человека, сбросившего скорлупу языка.

У Глеба Самойлова, которого мы уже цитировали выше, есть строчка: «Мир не резиновый, куда же свалить?» Ответ издевательски прост: свалить нужно из мира, в прекрасный новый мир, из языка, в пространство, свободное от его юрисдикции и грамматики. Как у Гениса: сбежать из истории, но куда? Куда-то туда, к последнему пределу.

Ракетой — монструозной механической куколкой — наш герой устремляется ввысь, отбрасывая ступени, отталкивая от себя лестницу, по которой можно было бы догнать его, отслаивая шелуху языка. Скоро он вылупится из Земли и начнет осваивать синеватый космический эфир. Вот-вот язык провалится в холодное синее жерло вечности. И уже на пороге черной дыры, уже видя то, чего не будет, понимая всю фатальную ошибочность своих построений, чувствуя запредельный ужас летального безъязычия, он спросит: Господи, за что? И Господь, подумав, прошелестит в ответ: летай, пока можешь, а там видно будет.

И это, наверное, и можно назвать энтомологической образностью в эссе Саши Соколова «Тревожная куколка».


Это типа зачотная работа в универе. Исходный текст, например, здесь: http://www.litera.ru/old/read/zvety/sokol/sokol.htm.

P.S. Пока я писал, по экрану все время ползала какая-то летучая безъязыкая тварь.