Опечатки сетчатки (shipnigov) wrote,
Опечатки сетчатки
shipnigov

Category:

Ненавистный Саша Соколов

Энтомологическая образность в эссе Саши Соколова «Тревожная куколка»


Александр Генис, рассуждая о феномене Саши Соколова в своем эссе «Горизонт свободы» (из цикла «Беседы о новой словесности»), писал: «Бунт соколовского героя, классический мотив романа взросления, разворачивается в «школе для дураков», ставшей символом общего, универсального, застывшего в законченных образах мира. Против такой школы и против такого мира восстает герой. Мечтая о свободе, он пытается сбежать — на природу, на дачу, в «страну вечных каникул», вырваться не только из школы, но и из самой истории, которая тащит его не туда, куда ему надо, а туда, куда надо всем.»
И чуть дальше: «В своем первом и лучшем романе Соколов описал начало начал — инициацию героя, приобщение его к миру взрослых, мучительный процесс открытия первооснов жизни — любви и смерти.»

Из этого образцового эссе, от изразцов этой печки уже можно начать танцевать, и первое па будет признательным читательским показанием. Положа руку на том Александра Гениса, сообщаю: я в эссе Саши Соколова «Тревожная куколка» не понял ничего. Оно написано не по-русски. Точнее, по-нерусски. Как церковнославянская молитва, состоящая большей частью из русских букв и часто — из знакомых слов, эссе Соколова дразнит своей принципиальной непонятностью, влечет и раздражает неуловимостью и неумолимостью: поезд смысла пущен под откос, его нельзя ни переубедить, ни остановить силой, и должен бы он уже разбиться, но нет, все едет — страшный, легкий.

Странно, конечно, заявлять «не понимаю», приступая к разбору; но если сделать из ошибки восприятия стратегию понимания, то будет, по крайней мере, интересно. Гость Москвы, не понимая назначения милиции, прежде всего почувствует ее жестокость — и будет глубоким интерпретатором. Побудем немного безъязыким бесправным гостем в прозе Соколова. Выпросим обрезков шаурмы и сядем тут же на корточки — пусть он сам подойдет к нам и спросит, чего надо.

Первое предложение «Тревожной куколки» занимает больше полстраницы. Суперсложный период с россыпью экзотических названий — то ли имен, то ли топонимов из бразильского телесериала (точнее было бы сказать не «россыпь», а «насыпь» — на ней проложены рельсы, по которым несется под откос поезд смысла). Соколовский период прочесть нельзя, потому что в нем ни о чем не говорится. Я испугался этой фразы и соорудил себе краткое содержание, спасшее меня на экзамене логики. Глянув лишь в начало и конец, я прочитал:

«Какая промашка! Вместо того, чтоб родиться, оказываешься неизвестно кем, кем угодно, вернее, не кем иным, как собой.»

Я дернул стоп-кран, и смысл оказалось возможным спасти. Мы были до и будем после, и в связи с этим не таким уж важным оказывается наше пребывание здесь, между. Родиться — значит покинуть околоплодные воды потустороннего курорта и сразу махнуть в звездное молоко с кисельными сгустками планет, грубо говоря, в вечность, в космос. Чтоб два раза не ходить. А «оказаться собой» — значит шлепнуться в тепленькую, противную речушку здешнего земного я. Неприятную затхлость и зубодробительную скуку этого между и передает нагромождение туманностей между началом и концом первой фразы эссе. «Грасиас, грасиас муй буэнос» — ну не сериал ли! Вся наша жизнь — сериал.

Какой-то смысл найден. Приятным его не назовешь, но вдруг это и есть доказательство того, что он не придуман, а вычитан («Вопиюще!» — вон и сам Соколов соглашается. — «Раскрыли!»). Не знаю, правомерно ли такое толкование, но ведь любая интерпретация — преступление против авторской воли в целях самообороны. Оставив меня одного в темном переулке своего эссе, Соколов вынудил меня защищаться от скулящего хаоса текста. Задушим, что ли, Цербера, да и махнем на ту сторону? Из хаоса словаря в космос смысла.

«Ты словно облеплен весь паутиной, запутался в неких липких сплетениях, в некой пряже. Проклятые Парки. Смотрите, как я спеленут, окуклен. Немедленно распустите. Мне оскорбительно. Где же ваше хваленое благородство? И муха ли я?» — дергается арестованный логикой лирический герой. Осознав необходимость стать собой, прежде чем стать ничем, он оказался опутан паутиной причинно-следственных связей, он попал в паучий угол, где царствует мохнатый маньяк: у тебя, говорит, есть свобода воли. Гражданин начальник, вы сначала браслеты сымите, а потом уже по фене ботать будем. В песне «Дорогой паука» группы «Агата Кристи» (Глеб Самойлов) есть строчки:

«Запишу я все на свете,
Все твои блатные речи,
Чтобы ты попала в сети,
Чтобы мы висели вместе».

Случайность и здесь оказывается логичнее того, что преднамеренно: чтобы ты попала в сети. Почему не попал, ведь он, герой, Саша Соколов? Да потому что вот же она висит — куколка! Когда успели подменить? Только что был понятный герой — жертва холодных могучих рук, спеленутый сразу после изгнания из рая, расчисленный, помещенный в колыбель, занесенный в реестр, в красную книгу рекордов, с зеленым пятном на животе и с биркой на ноге — приговоренный к жизни, короче; но вот уже не жертва, а бесценная капсула красоты, куколка, хранящая в своей склизкой утробе и клубок воздушных дорог, которые суждено отмотать бабочке, и бархатный размах крыльев, и таинственный узор на них — бессмысленный, как все прекрасное. Превращение кафкианское, потому что насекомое, и набоковское, потому что чудесное. Мы не смогли его отследить и потому поняли правильно. Сколько не сиди с линейкой возле травы, она все равно вымахает в твой рост именно тогда, когда отвернешься.

Осознанная необходимость жить заставила героя стать поближе к смерти: «Ища побороть депрессию, ты по афишке с постскриптумом: Слабонервных просят не беспокоиться, — трудоустроился в морг. Начав с помощника санитара, выбился в препараторы. В обязанности твои входило бритье клиентов и ассистирование на вскрытиях. Объявить, что вскрытие неэстетично, — значит слукавить, жеманно спрятаться под вуалью литоты.»

Чтобы лучше понять начало собственного существования, хорошо заглянуть в конец чужого. Наилучшей рифмой к самому себе будет антитеза: ты в коконе, спеленут, целен, укрыт, а другой — сплошь разъятая плоть, раздвинутый мир, щель в желанную вечность после, сквозь которую можно кое-что разглядеть, раз не удается вспомнить то, что было до. Снова честно ничего не поймем, то есть применим прямую, дурацкую логику: если в живом тебе затянута в кокон бабочка, то в мертвом другом она освобождается взмахом скальпеля — и вот патологоанатом уже не наемная похоронная плакальщица, а повивальная бабка, не некрофил, а любитель муз.

«…по афишке с постскриптумом» — даже форма рекламы соответствует внутренней логике развития сюжета: в конце объявления, зовущего взглянуть на конец, честно сказано, что зрелище последнего покоя — беспокойно.

«Ты — невольник присущего языка; клиентура — летального безъязычия.» Правильно. Тот, чей язык запал навсегда в холодное синее горло, лишается души, но обретает вечность. К этому и стремится наш герой, сетуя на воплощенность, и в то время как для одного воздух — вещь языка, для другого язык — просто вещь, вязкая, глухая, плотная среда. А воздуха мало. Чтобы вырваться из кокона словаря, воспарить бабочкой в безъязыком синеватом эфире, язык нужно преодолеть, прожить, придумать.

«Сложность прозы Соколова определяется тем, что условием освобождения его героя стало преодоление языка и времени, в которых коренится всякая неволя. «Школа для дураков» построена из времени и языка, и, чтобы обрести свободу, Соколову необходимо избавиться от того, без чего невозможна литература» — пишет в том же эссе Александр Генис. От себя добавим, что «Тревожная куколка» слеплена из языка и отсутствия времени — разница с романом, разумеется, невелика.

Чем, как не отсутствием времени, можно объяснить внезапный тематический прыжок от морга к «дамам», да и другие прыжки? Линейного времени нет, есть лишь набор событий, образов, тем, и их можно располагать так, как захочется (на то оно и эссе, в конце концов — свобода, граничащая с дурным произволом).
Аналогия с языком: система, набор знаков, из которых можно строить речь. Да, и морг, и «дамы», и все что угодно — лишь часть речи. Бери и тасуй; высказывайся, вылупляйся. «Их либе дих, сача по, то амор, — твердили тебе героини грез», — говорили же, что сериал.

Пролистаем пошловатые остроты («Достоевский на исповеди у Фрейда») — очевидные отсылки («имеешь на счастье право») — еще («мотылек рождается для полета») — и дальше конспектом, бегло, любительски, разоблачающе. Потакая Соколову, мы лили патоку его туманного, раздражающего стиля, мы, как вы помните, сидели на корточках, робко глядя снизу вверх и бормоча что-то невразумительное на осколочном, чужом языке. Наш проверяющий расслабился, почувствовал себя всесильным, опустил дубинку жесткого синтаксиса, и тут-то мы и привстанем и подло, по-плебейски вдарим под дых. Сеанс разоблачения смысла.

«Трепешуший и раздвоенный, словно у игуаны, язык. Даже растроенный. Расчетверенный» — не что иное как «и вырвал грешный мой язык». Чтобы вырвать, сначала нужно надрезать, нет? Удобнее ведь будет, частями-то.

«Я — немецкое да и зеркально затранскрибированное английское я. Я — ай» — «Соглядатай», человек, не расстающийся с самим собой. Отворить окно, пожалуй, и произнести небольшую речь. Хотя нет, это из другого романа. Но, впрочем, подходит, потому что тоже про двойников.

Дальше совсем уж постмодернизм: препарированный в скалистом морге Прометей, лишенный печени бог (не увеличена ли она после Довлатова и не атрофирована ли после Венедикта Ерофеева? — спросить бы у Гениса, писавшего и о том, и о другом). В дом Облонских «запросто, без звонка и без запонок, эдаким фармазоном, заезжал покуражиться замечательный русский мечтатель Обломов» — это в некотором смысле «Палисандрия», только для 19-го века. Да здравствует сюрреализм!

В нарастающем по мере приближения к концу эссе и концу всего хаосе уже неважно, что цитировать, чем играть, какими жестами разрывать оболочку. Не имеет значения, Дали или Даль — это все один и тот же преодолеваемый язык, осколки окончаний, грамматика неразличения. «Никуда не годен» — значит способен на все. Диагноз — распад языка, статья — нивелировка действительности; лечение — принятие внутрь личинки, приговор — изгнание из кокона. Не бросайте его в терновый куст! Уйдет ведь, уйдет! Уходит — мимо, мимо, мимо всего. Перечень слов, замаскированных под текст. Речь уже преодолена, язык — почти.

«Потому что в те дни ты раскуклился и воспарил. Но не волшебной набоковской бабочкой, а угрюмым и серым ночным мотылем, окрыленным непреходящей тревогой» — он это думает, что помотал головой, отрицая, и все поверили. Но мы не поверим. Мы знаем, что он имеет в виду, потому что не понимаем.

Не понимая, что «набоковская» бабочка — всего лишь объект строго научного интереса, несчастная тварь с отрезанными русским господином гениталиями, по привычке думая, что она есть олицетворение какой-то сентиментальной художественности, мы сажаем эту живую виньетку на страницу Соколова и думаем, что услужили, удружили, украсили. О как! Васильки и фиалки в строгой ампирной гостиной. Господам будет приятно. Пожалуйте на водку, ваше благородие. В наивной, крепостной своей, филологической убежденности в том, что у двух текстов может быть что-то общее, мы это общее ловим из воздуха и переносим по принципу обманчивой смежности — и оказываемся правы. Бессмысленно, безмозгло парящая бабочка — вот что остается от человека, сбросившего скорлупу языка.

У Глеба Самойлова, которого мы уже цитировали выше, есть строчка: «Мир не резиновый, куда же свалить?» Ответ издевательски прост: свалить нужно из мира, в прекрасный новый мир, из языка, в пространство, свободное от его юрисдикции и грамматики. Как у Гениса: сбежать из истории, но куда? Куда-то туда, к последнему пределу.

Ракетой — монструозной механической куколкой — наш герой устремляется ввысь, отбрасывая ступени, отталкивая от себя лестницу, по которой можно было бы догнать его, отслаивая шелуху языка. Скоро он вылупится из Земли и начнет осваивать синеватый космический эфир. Вот-вот язык провалится в холодное синее жерло вечности. И уже на пороге черной дыры, уже видя то, чего не будет, понимая всю фатальную ошибочность своих построений, чувствуя запредельный ужас летального безъязычия, он спросит: Господи, за что? И Господь, подумав, прошелестит в ответ: летай, пока можешь, а там видно будет.

И это, наверное, и можно назвать энтомологической образностью в эссе Саши Соколова «Тревожная куколка».


Это типа зачотная работа в универе. Исходный текст, например, здесь: http://www.litera.ru/old/read/zvety/sokol/sokol.htm.

P.S. Пока я писал, по экрану все время ползала какая-то летучая безъязыкая тварь.
Tags: статьи
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment